Сергей Бережной. Абхазские баллады

Так получилось, что ранение Сергея Бережного в Дамаске возбудило во многом нездоровый интерес к его персоне. Даже "Нью-Йорк Таймс" задалась вопросом, что делает русский судья немалого ранга в Сирии. Тот факт, что человек — не ходячая функция, видимо, в голову приходит не всем. Сергей Бережной в Сирии — не судья. Он — писатель. Хороший писатель с прекрасными книгами и рассказами. И Сирия — не первая точка на земле, где стреляют, где погибают и где живут на войне. Я позволю себе опубликовать один из рассказов Сергея Бережного об Абхазии. О той войне.


БАЛЛАДА 1.

Старый Агджу, бережно отирая полой куртки влажный от росы исцарапанный АКМ и задумчиво глядя на синеющую вдали гряду, глухо произнес:

— Когда-то давным-давно от моря до моря была цветущая долина, на которой царили мир и согласие, и жил гордый народ. Но это не понравилось злым духам, и они послали огромного дракона покорить эту землю. Чудовище напало на селения, вытоптало виноградники, и долина превратилась в каменистую пустыню. И многие покорились дракону, но лишь маленький и гордый народ по имени абхазы уходил все дальше и дальше на запад, пока не достиг кромки прибоя. Они построили корабли, чтобы уплыть еще дальше, но  злые духи  подняли шторм, и он разбил в щепы построенные суда. И тогда абхазы решили погибнуть в сражении, но не покоряться дракону…

Агджу говорил как-то бесцветно и тускло, и от этой невыразительности слушавшими его ещё пронзительнее понималась вся безысходность и обречённость положения. Чайки затеяли бестолковую чехарду, рассекая белой молнией пахнущий йодом воздух и разрывая утреннюю тишину резкими гортанными криками. Море с тихим ворчанием перебирало гальку и всё норовило лизнуть стоптанные кроссовки откинувшегося на синий валун русского.

И его худощавая фигура в замызганном и пузырящемся на коленях и локтях спортивном костюме – настоящая «Пума», — и в натовской «разгрузке» поверх линялого тельника; и его лицо с заострившимися скулами, с двумя складками, пролегшими через уголки плотно сжатых губ к подбородку, с короткой судорогой, время от времени пробегавшей от плотно сомкнутых век ко рту; и его коричневые, с въевшимся порохом, пальцы, отрешенно крутящие нож – всё это в отдельности и вместе взятое говорило о смертельной усталости этого человека.

Он почти не слушал старого Агджу, думая о том, что им не удержать этот городок, похожий на белую бригантину у пирса, с белыми, словно выгоревшими  на солнце, домами, оседлавшими  мыс, и белесой от соли галькой, широкой полосой отсекающей кромку прибоя от высоченного обрывистого берега,  и что надо было еще ночью, пользуясь темнотой, уйти в горы. Ведь если их собьют с этих каменных уступов на узкий, метров в триста, а то и меньше галечный берег, открытый ветрам и чужому взору, то им не продержаться и пяти минут.

Никто из собравшихся ополченцев не знал, да, в общем-то, никто и никогда не спрашивал, почему, откуда и зачем этот русский появился среди них. Первый раз он пришел утром через неделю после высадки десанта в теплую морось со стороны позиций гвардейцев. Тяжело перепрыгнув через неширокий и мелковатый даже для подростка окоп, подошел к старому разлапистому инжиру и не лёг, а как-то неловко  свалился под ствол и сразу же заснул, даже не сняв ремня автомата.

Ополченцы не решились растолкать его, и лишь Даур осторожно освободил прижатое рукой цевье и вытащил сначала автомат, а потом и штурмовой нож из специального нагрудного кармана. К обеду пришелец проснулся, сел, прислонившись к стволу инжира, и встряхнул головой, прогоняя остатки сна. Обступившие его ополченцы с любопытством и недоверием смотрели на него, но не спрашивали, даже в такой момент соблюдая обычай гор. И всё же командир не выдержал первым:

— Ты кто?

Незнакомец нащупал в кармане пачку сигарет, всё еще непослушными пальцами извлек одну, размял её и прикурил.

— Сего. Я – Сего, — повторил он и вновь затянулся.

И командир, и ополченцы слышали о Сего. Еще бы, ведь слухи о самых дерзких операциях, проведенных его группой,  гуляли от Красного Креста до Гячрыпша, обрастая самыми фантастическими подробностями. Но они даже не могли предположить, что за этим армянским именем скрывается вот этот щупловатый русский. А он, словно угадывая их недоверие, улыбнулся:

— Мне надо в Гудауту к Сосналиеву.

Это было почти месяц назад и с тех пор он вместе с дюжиной молчаливых парней время от времени появлялся среди них, держась особняком и не с кем особо не сходясь.

Иногда они призраками появлялись в рассветной дымке, приходя со стороны гор, и также неожиданно растворялись в темноте, уходя в ночь и неизвестность. Иногда оттуда, куда они ушли, доносились глухие раскаты, похожие на взрывы. Иногда они возвращались, принося на плащ-накидках раненых или убитых или приводя пленных.

Две недели назад они вновь ушли, но не в ночь, как обычно, а в полдень, как-то торопливо, прямо через виноградники, унося на плечах длинные и тяжелые ящики. Поговаривали, что это они, намертво вцепившись в скалы вдоль извивающейся над пропастью дороги, на двое суток задержали спешащие из Зугдиди к Сухуму  колонны. Говорили, что когда у них закончились патроны, они взорвали себя, обрушив каменные карнизы на грузовики с гвардейцами.

Впрочем, никто этого не знал и не видел, да и вообще последнюю неделю жители больше жили слухами и легендами, рожденными надеждой и отчаянием.

Потом войска взяли городок в клещи, но штурмовать не стали, а ушли дальше на запад и на север, оставив лишь плотное кольцо окружения. И уже не витал над побережьем терпкий аромат кофе и запах жареной баранины, и не сидели на открытых террасах мужчины, степенно обсуждая события, и давно опустел городской рынок — городок обречённо ждал штурма.

Два дня назад в рассветной дымке в ворчание слегка штормящего моря ворвался слабый звук, словно где-то вдруг некстати заработала циркулярка, почти сразу же оборвавшийся у деревянного пирса. Слух о том, что этот странный русский, тот самый, что ушел  две недели назад из городка, вернулся, приведя полтора десятка  МРК – малых рыболовецких катеров, то ли из Гудауты, то ли из самого Адлера, мгновенно облетел городок. А еще полчаса спустя маленькая флотилия, зарываясь носами и черпая бортами волну, забрав женщин и детей, устремилась в открытое море, где её уже поджидал российский пограничный катер.

Женщины и дети, вцепившись сведенными до судороги пальцами в скользкие борта, не плакали, глядя на остающихся мужчин. Они понимали, что многих из них они видят в последний раз, и что теперь им придется жить за них. И осознание этого наполняло их сердца не только болью и горечью, но и гордостью за своих мужчин. Все-таки они – и абхазки, и русские, и армянки, и гречанки, и белоруски, и украинки, и немки и даже две еврейки – все они были гордыми женщинами Кавказа. И всё-таки каждая из них тайком молила Всевышнего, чтобы только не её голову покрыл черный платок.

А оставшиеся мужчины, внешне спокойно, долго провожали взглядом уходящие катера и мысленно молились, чтобы у их женщин и детей  было будущее.

Грузинские катера появились час спустя, уже после того, как оседлавшие с вечера горы серые с проседью облака поредели, а потом и вовсе растаяли, дав дорогу солнцу. Они проскочили сначала  в сторону Гагры, оставляя после себя вспененные белые буруны, а затем вернулись, уже степенно, по-хозяйски, прошли вдоль рейда, дав залп из спаренных скорострельных пушек, и скрылись за мысом.

Ополченцев с самого начала было слишком мало, чтобы всерьёз и надолго держать оборону  городка по его окраине даже в одну нитку, не говоря о глубине.

Русский, дождавшись, когда катера слились с горизонтом, сорванным до хрипоты голосом,  посоветовал оборудовать лишь опорные пункты, способные самостоятельно держать круговую оборону, и назначить самых ловких и быстрых в маневренные группы. И то, как он говорил – коротко и четко, словно отдавал команды, подчиняло и заставляло верить в него и в правильность всего, что он делал. А потом, пока солнце не свалилось за горизонт, на прощанье мазнув стены домов багровым светом, он учил их хитростям войны и искусству выживания. Он многое умел, этот русский, и лишь не мог одного – остановить эту войну.

Через сутки линия обороны сжалась, как шагреневая кожа, до крохотного пятачка у самого пирса, и уже дважды на улочках городка закипала скоротечная рукопашная.

Вчера за час до заката их выбили на окраину, но либо не хватило у гвардейцев сил, либо решимости, либо того и другого, чтобы сбросить их в море, но они смогли зацепиться и выстоять.

Уже за полночь русский, замотав автомат бинтами, чтобы не выдал  звук касания металла о камень, ушел  в ночь. Он вернулся под утро и, забредя по колено в еще скованное дремотой море, сначала тщательно умылся сам, а затем, достав из ножен, прикрепленных чуть ниже колена, нож, с не меньшей тщательностью вымыл лезвие и рукоять. И хотя он появился, как всегда, бесшумно, ополченцы, словно почувствовав его присутствие, проснулись и с затаённой надеждой смотрели на этот ритуал омовения.

Он не сказал им, что не смог пробраться даже к дороге, что за ночь к противнику пришло подкрепление, и что сегодня, быть может, даже до обеда, их размажут по этим камням.

— Их осталось очень мало, совсем как нас, но они жили свободными и умереть решили тоже свободными, — старик обвёл всех долгим, цепляющим взглядом и опять погладил цевьё автомата.

Скрипучий голос Агджу ворвался в его мысли и вернул на этот берег. Он сел, привалившись к густо испятнанному пулями валуну, и закрыл глаза, с наслаждением подставив солнцу исхудавшее лицо. О чем он думал, слушая Агджу? О том, что прав старик, укоряя Россию, которая когда-то, где мудростью, где силой оружия, собирала земли, не разделяя детей своих на родных и пасынков, а теперь бросила. Разве мать бросит детей своих, даже если сама будет умирать с голода? 

Старик, отстегнув магазин, стал набивать его патронами, выуживая их из глубины карманов куртки. В одно касание, присоединив его к автомату, он вновь ладонью прошелся по его глянцевому боку, снова потянулся взглядом в сторону гор и продолжил:

— Они сражались весь день и всю ночь и одолели чудовище, но на рассвете их взору предстала длинная гряда островерхих гор, отсекающих море от некогда цветущей долины. Это злые духи посеяли зубы убитого дракона, и поселилась с тех пор вражда между теми, кто остался жить на этой узкой прибрежной полоске свободной земли, и теми, кто остался по ту сторону.

Агджу в который раз рукавом куртки прошелся по стволу автомата, словно на ней могли остаться капельки росы, и посмотрел на русского:

— Вот и опять на нашу землю они послали дракона и если мы уйдем отсюда, то наши виноградники, наши пихтовые леса и самшитовые рощи превратятся в выжженную пустыню. Но одним нам не одолеть чудовище – нам нужна твоя помощь и помощь твоих братьев. Где же твоя Россия? Почему она не спешит к нам? 

Русский не разомкнул смеженных век. Он мог бы сказать ему, что властители, обделенные и разумом, и совестью, и Россия – это не одно и то же. Что Россия – это и он, русский, и белорус Костя Хмелевский, и украинец Витя Артюх, на перекладных добиравшийся сюда из Кременчуга, и бывший спецназовец из чучковской бригады ГРУ то ли еврей, то немец Сеня Вейсман, а может быть вовсе и не Вейсман, но это не важно, и геленджикский армянин Гамлет, и шахтер из Ткварчала то ли грузин, то ли мегрел  Валера Нодия, и десятки и сотни других, не по приказу, а по зову сердца оказавшихся здесь. Их уже успели даже в российской прессе окрестить наемниками, и лишь за то, что они хотели жить в одной  стране; лишь за то, что они стали на сторону слабого, не разбирая особо, кто прав, кто виноват.

Он мог бы сказать ему, что причмокивающий, будто сосущий карамельку, лидер новой номенклатуры яростно требовал не пропустить в Абхазию добровольцев. И Генеральный Прокурор с  большими чувственными губами распорядился возбуждать уголовные дела в отношении каждого, кто поспешит на помощь осажденной республике. Но, не смотря на это, через Псоу, через горные перевалы,  по воздуху и морем поспешили не только кавказцы, но и русские. 

Он мог сказать, что зубы дракона посеяны не только здесь, но и по всей некогда великой стране и уже дали свои всходы. Но к чему слова, когда он здесь, а раз он здесь, то здесь, с ними, сейчас вся Россия.

Немыслимо, но они все-таки продержались до темноты, а ночью, пустив в ход ножи, приклады, руки и зубы, вырвались из горящего городка. А старый Агджу, прикрывая отход, остался лежать на обочине шоссе, сжимая в коричневых, перевитых жилами, словно виноградная лоза, руках автомат уронив голову со слипшимися от крови седыми волосами в придорожную пыль.

Еще один рассказ — правда — подлиннее — выложен на АННА-Ньюс здесь:
http://anna-news.info/node/9619

Если будет интересно, выложу еще несколько.

Реклама