Сергей Бережной. Абхазские баллады(2)

Разведывательно-диверсионная группа «Скорпион» уходила в горы, а по пятам шло специальное подразделение «Мхедриони». Почти сутки их флажковали, загоняя на старую, осыпающуюся тропу, петляющую вдоль Жоэкварского ущелья, но звериное чутьё позволяло обходить выставленные засады. Им везло, им просто чертовски везло этим пятерым абхазам и русскому. Их знали только в лицо да по вымышленным именам – закон разведки.

После того, как на окраине Старой Гагры под развалинами дома они оставили целый взвод «всадников», за каждого из них Джаба назначил награду, огромную даже по меркам войны, и бросил вдогонку грузинский спецназ. Двое прибалтов, украинец, трое русских и два десятка грузин, ведомые местными охотниками, отставали всего-то на каких-то полчаса. В другое время они достали бы уходящих одним рывком, но только не здесь и не сейчас. И хотя впереди были вчерашние ополченцы с затесавшимся русским, единственным, знавшим вкус войны еще по Афгану, а потому, пожалуй, не уступающим, а может быть и даже превосходящим их в подготовке, всё же страх быть сбитым свинцом с тропы сдерживал. А уходивших тот же самый страх даже не смерти, а плена с долгой и мучительной смертью и отчаяние загнанных в угол гнал вперёд и вперёд.

Далеко внизу петляющая лента асфальта, окаймленная кипарисовыми свечками и алыми шапками олеандров,  отсекала приморский городок от карабкающихся вверх мандариновых рощ, зарослей дикой хурмы и инжира. А дальше стеной поднимались пихтовые и буковые леса, готовые укрыть своим влажным тенистым пологом крошечную разведгруппу.

И они шли, подстегиваемые страхом и желанием жить. Они желали этих гор, как желают любимую, но недоступную женщину. Только бы добраться до хребта, обойти его с севера, выйти на тропу и уже по ней добраться до урочища Бамбонаш, где в летнем лагере их ждёт старый пастух Даур. Только бы не двинулся на перехват по старой «Фаэтоновой» дороге от Мамдзышхи второй отряд «Мхедриони». Только бы не ждала там засада. Только бы не…

Пихты все круче забирались вверх, и, чтобы видеть резко очерченную на фоне яркой голубизны обнаженную гряду, приходилось запрокидывать голову.

Почти шесть часов беспрерывного подъёма. Воздух напитан густым настоем сосновой и пихтовой хвои, грибов, спелого кизила и редких цветов, и они пили его и не могли напиться. Пот заливал глаза, ноги наливались свинцом, и казалось, что ещё мгновение — и не хватит сил сделать еще один шаг к по-прежнему далеким вершинам.

Но они шли, даже не шли, а вгрызались в эти серые стены, оставляя на иглице обрывки одежды и капли крови, сдирая кожу с пальцев, ломая ногти и ломая себя. Они шли, еще не остывшие от той яростной, какой-то звериной по своей жестокости схватки, но с уверенностью, что возьмут и эти высоты, раз смогли смять выставленный заслон. Хотя до скал, у подножия которых билось тёмно-зелёное хвойное море, и на которые вскарабкались лишь стелющийся можжевельник, сизый мох, невзрачные издалека и потрясающе-прекрасные вблизи, похожие на скабиозу цветы да редкие, свитые ветрами стволы сосен, еще ой как далеко и надо пройти этот заросший лесом склон.

Где-то далеко внизу, уже невидимый отсюда, корчился от боли город. Они не видели снующих машин победителей с развевающимися флагами, упивающихся победой гвардейцев и суетливо набегающую волну, жадно облизывающую окровавленную гальку. Все это уже отсекла стена леса, накрыла своей тишиной, обозначив границу другого измерения. Почти отвесные скалы с редкими проплешинами лишайника, иглицы, жидкими стелющимися кустами, клокастыми беловатыми облаками, кусками ваты зацепившимися за макушки гор, и прорывающимися по расщелинам рваными клоками белёсого тумана, все это было из другой, уже позабытой жизни, и погружение в потрясающую тишину казалось ирреальным.

Деревья сплошным массивом охватили каменную подошву и по разломам и распадкам уже изреженными колоннами устремились вверх, но остановились, усталые и сломленные. И лишь самые непокорные отчаянно карабкались по обмытым дождями и иссушенными ветрами склонам, причудливо цепляясь витыми многометровыми корнями, напоминающими лианы. Но вершину, голую и в трещинах, так и не одолели.

А вот люди должны. Это была их вершина, и они должны были её взять. И они её взяли — шестеро абхазов и один сумасшедший русский.

Пластаясь по почти отвесной скале, влипая в её теплые камни, впиваясь пальцами в незаметные глазу выступы, морщины, складки  они отвоевывали у гор  метр за метром.

Когда из-под ноги идущего впереди коварно вывернулся внешне такой надежный валун и с грохотом рванул вниз, увлекая за собой целый поток больших и малых камней, предательски обдало холодом. Наверное, то была та самая порция адреналина, которой так не хватает в обыденной жизни.

Но об этом русский подумал уже много позже, потом, у моря под сокровенный шепот волн. А сейчас… сейчас у него от напряжения ныла спина и боль стала сдавливать  левое плечо, ключицу, и рука, приняв эстафету этой боли, начала выходить из повиновения. Каждой клеточкой своего тела он втискивался в тело горы, но оно, шероховатое и теплое, вдруг стало отторгать его, впиваясь  гранями  в кожу груди и рук.

Страх сковывает, мышцы цепенеют. Еще мгновение и носок кроссовок соскользнет с крошечного выступа, и тогда сначала медленно, царапая кожу, он соскользнет вниз, а потом с высоты  в несколько сотен метров — свободное падение. И отчаянно стучит в висках мысль: только бы не закричать. Уж если падать, то молча.

Он вдавливался в камни, а мысли метались от прошлого к настоящему. Жил колюче, нетерпимо, деля мир на черное и белое, а люди этого не принимают. Им плевать на твои принципы, они просто хотят жить. Любить женщин, пить водку, брать то, что им, как они считают, принадлежит по праву. Не по праву совести, а по праву силы, хитрости, ловкости. И вспомнит ли кто его добрым словом? А впрочем, какая разница, ему будет уже все равно.

Если бы человек жил ощущением смерти, он бы ценил жизнь и жил по-другому. Но чтобы узнать это, надо всего навсего прилипнуть к отвесной стене, когда под тобой пропасть, а над головой  пронзительная до рези в глазах синь неба.

— Ты…. твою мать! А ну, вперед! – охрипший голос Искандера вывел его из оцепенения. Только не смотреть вниз, только не смотреть… Вперед, подтяжка, носок левой вот на этот карниз. Теперь еще раз подтяжка. Очнись, перестань жалеть себя. Плевать, что рука немеет, она ещё держит.

Сантиметр за сантиметром он ползет к спасительному выступу. Ну, вот и все, теперь посмотрим вниз. Не бойся, всё позади. Ты победил её, ты победил себя. Пусть кто-нибудь еще попробует повторить  твой маршрут. Пусть попробует. Горы нельзя покорить. Они как женщина. Примут, вроде бы подчинятся, уступят, но останутся самими собой: непокоренными, непокорными, капризными, таинственными, коварными, изменчивыми. Гора — она ведь женского рода.

А потом была злая шутка гор.

Облака пришли неожиданно, из-за перевала, разом накрыв рыхлой влажной серо-белой пеленой. Пот, заливший глаза, мгновенно исчез, и уже напитанная холодной влагой облаков «разгрузка» плотно облепила плечи.

Скорее вниз на плато, скорее, только бы успеть до дождя спуститься с каменных круч, пока они еще сухи, пока еще держат ногу.

Вот она, спасительная стена леса, всего ничего какой-то десяток метров. Там спасение, там не сбросит тебя порывистый шквал ветра со скользкого уступа. Еще шаг, и, ухватившись за липкий от  смолы ствол пихты, он прыгает на мягкую коричневую хвою. Она пружинит, и по инерции он делает еще несколько быстрых шагов и падает. А в висках пойманной птицей с силой бьется кровь.    
 
Ливень обрушивается с гулом, заглушающим голоса, так, что  приходится кричать, чтобы услышать друг друга. Стихия безумствует, неистовствует, словно негодуя, что добыча ускользнула, что они безнаказанно уйдут. И хотя они еще четыре часа будут идти под проливным дождем, но это уже пустяки. Ничтожно малое наказание за вызов, брошенный природе.

Пусть раскиснут и развалятся к концу пути кроссовки. Пусть озноб бьёт, словно в лихорадке, и саднят от ран пальцы. Пусть. Плевать. Они сначала вырвались из захваченного врагом города, а потом взяли эти горы. Они овладели ими. Гордость мужчины, покорившего сердце самой недоступнейшей из женщин. И теперь они имеют право говорить на «ты» с горами. Во всяком случаем, им так казалось. Вначале. Осознание непокорённости гор и их непокорности пришло позже. Как осознание невозможности покорить и подчинить себе женщину.

Вечером, прикладывая лист мать-и-мачехи к сбитым, саднящим рукам, он думал о том, что никто и никогда не сможет покорить этот народ, потому что за ним правда, а в правде сила.

Реклама