Сергей Бережной. Абхазские баллады(5)

К Псоу он вышел в полдень метрах в трехстах севернее Цаблиани. Ему повезло – берег не охранялся пограничными нарядами – их едва хватало на мост, брошенный через реку много южнее. Ему вообще чертовски везло с того самого августовского дня, когда он полтора месяца назад вышел на Адлеровском вокзале.

После того, как его обстреляли на окраине Чигрипши, он пробирался буковыми лесами вдоль южных отрогов вспарывавшего облака хребта Тепебаше, старательно обходя поселки,  тянущиеся бесконечной чередой до самой границы.

Завернув в «разгрузку» автомат с пустым магазином, нож, черную от копоти солдатскую кружку  и фляжку на широком командирском ремне, он спрятал их под валуном, прикрыв мхом и, на всякий случай, сделав над схроном зарубку на кривом буке, словно собирался еще раз вернуться сюда.

Несколько минут он разглядывал противоположный берег, и непроизвольная улыбка растягивала его растрескавшиеся губы. Он зажмурился, подставляя лицо прорвавшемуся сквозь листву солнцу и теперь, уже не таясь, рассмеялся вслух. Господи, счастье-то какое! Он жив, он прошел через заслоны и вот она, вот за этой рекой Россия. Его страна, которая не хочет противиться злу, униженно склонившись и безропотно принимая удары. А тех, кто вступился за честь её, вдруг нарекла наемниками.

И неожиданно, сам того не желая, он заплакал, молча, стиснув зубы, и лишь судорожно ходил кадык на небритой шее, да задавленные рыдания сотрясали спину. А слезы текли, оставляя светлые бороздки  на исхудавшем, с впалыми щеками, лице.

Он взял себя в руки, задавив так некстати прорвавшуюся слабость, и замер, стоя во весь рост и запрокинув голову. Он испытывал блаженство оттого, что мог, не прячась, вот так запросто стоять, подставив лицо горячему солнцу, оставив здесь, на этом берегу свой страх, который еще совсем недавно был его неизменным спутником.

Сняв с себя потерявшие цвет тельник и спортивный костюм, он бросил их в звенящие на перекатах струи Псоу, словно выполаскивая не только грязь, пот и соль, но и дым костров,  и боль утрат, и впитавшийся в каждую ниточку страх.

Он долго и с наслаждением плескался в обжигающей холодом воде, а потом, выбравшись уже на свой берег и расстелив на горячих камнях выстиранную одежду, расслабленно лежал, подставив солнцу впалый живот и мысленно прокручивая  в памяти прожитые дни. Начиная с того, самого первого, с восьмого августа и перрона адлеровского вокзала и до этой минуты. И он жив. Жив! Жив!! 

Две недели назад он тайком  увел остатки своей группы из отряда. После ссоры с комиссаром им нельзя было оставаться: наверняка их бы разоружили и расстреляли в ущелье за селом. И это сделали бы те самые люди, ради защиты которых они правдами и неправдами пробрались в Абхазию. Хотя, быть может, совсем иное привело его сюда? Быть может, тот самый фантом боли  растерзанной, корчащейся от боли страны? Нормальные и рассудительные остались дома, отхватывая каждый свой кусок, а он, романтик и идеалист, подался в Абхазию.

Комиссар орал, разжигая ярость в ополченцах, подковой охвативших полдюжины упрямцев, сжимавших побелевшими костяшками пальцев автоматы. А за их спинами маячили двое грузин, обречённо ожидавших расправы, как только ополченцы сметут неожиданно вступившихся за них парней.

И комиссар театрально ярился и лапал кобуру, будто пытаясь извлечь пистолет, а клапан всё не поддавался и не поддавался и для полноты картины не доставало только разорванной на груди рубахи да повисших на его руках людей. 

Он сказал тогда тихо, глядя прямо в глаза комиссару:

— Если они сделают еще один шаг, то первая пуля будет твоя. Пленных я тебе не отдам.

И комиссар вдруг осознал, что эти чужаки не отступят, что не случайно на их автоматах флажки переведены на автоматическую  стрельбу, а их  пальцы уже прижали спуск.

А этот русский, ломая ситуацию, напирал упрямо, бросая слова резко и заглядывая каждому в глаза:

— Что же вы делаете? Разве ваши сердца так ожесточены, что вы готовы поднять руку на безоружного? Разве не ваши отцы и деды укрывали в своем доме даже врага, если он просил помощи? А вы готовы убить даже нас, хотя мы пришли к вам не как враги, а как братья. Оглянитесь, посмотрите, какая красота вокруг. Разве здесь должна литься кровь? Вы твердите, что они, – он кивнул назад, через плечо, где вжались в стену пленники, — хотят отнять у вас землю. Но ведь вы на этой же самой земле столько лет жили вместе, сидели за одним столом и пели одни песни. Что же с вами случилось? Кто вас сделал такими?  Эти уже не враги – они безоружны и, прояви вы сегодня великодушие, завтра уже они будут вашими союзниками и остановят чью-то руку, нажимающую на курок.

Он говорил, совсем не вдумываясь в свои слова. Главное — они слушают. А от старой разлапистой пихты бежал, размахивая руками и что-то крича, начштаба Анзор Цеквава. Он стал между парнями, прикрывшими пленных, и своим отрядом, тяжело дыша и обжигая черным агатом глаз, и вдруг разразился бранью. Потом он смолк, опять обвел взглядом своих ополченцев и уже тихо, но отчетливо, что-то сказал по абхазски.

И вот уже кто-то отводит взгляд, а следом и стволы автоматов ползут вниз. И комиссар первым убирает руку с кобуры и, резко крутнувшись на каблуках,  уходит. Но брошенный на прощанье взгляд красноречив – им вряд ли дожить до утра.

Он увел своих людей ночью, и сутки они шли на север, старательно обходя села, пока не примкнули  к остаткам бригады, зажатой в теснимой горами долине. Это был мешок, в горловину которого сначала запустили его группу, а потом спокойно затянули узел. Намертво. Ни от бригады, ни даже от его группы ничего не осталось, если не считать вырвавшихся одиночек.

Наверное, он сумел бы добраться до Эшер, минуя сванские и мегрельские села. Быть может, даже пройти тропами, которыми тогда, в августе, привел Шамиль свой через перевалы. Но не пошел ни туда, ни туда. Он был убежден, что все те, кто взял в руки оружие, защищая землю предков, никогда не сложат его, и их победа – вопрос времени. Он оставляет их не в самое тяжкое для них время – самое трудное уже позади. Он просто  уходит, потому что всё равно придется уходить.

Он перевернулся на живот, с наслаждением ощущая проникающее в тело тепло солнечных лучей. Улыбка блуждала в уголках потрескавшихся губ, хотя от голода тошнота подкатывала к горлу и кружилась голова. Трое суток назад он доел последний остававшийся кусок засохшей кукурузной лепешки и с тех пор пил только отвар из трав и кореньев, закипячённый в кружке. Теперь всё позади. Он дошел, он всё-таки дошел, черт возьми! Боже мой, неужели он может просто так лежать, не боясь, что кто-то уже держит его на мушке и палец плавно жмет спуск. Лежать, ни о чём не думая, и просто наслаждаться тем, что есть вот это солнце, вот этот лес с его шорохами и звуками, вот эта с белыми, словно грива, бурунами река, вырывающаяся из ущелья между  Дзыхры и Тепебаше.

Он перешел Псоу севернее Ермоловки, а четыре часа спустя его, пошатывающегося от усталости и голода,  задержал милицейский патруль на въезде в Черешню со стороны Нижней Шиловки.

Они привели его в небольшой одноэтажный домик с кособокими ставнями, обыскали и, ничего не найдя, сняли нательный крестик и стрелянный автоматный патрон, талисманом висевший на груди. Да и что можно было взять у этого оборвыша в  разбитых кроссовках с вылезшими  наружу пальцами, в стареньком десантном тельнике и наспех, через край заштопанном спортивном костюме.

Молоденький лейтенант с милым  лицом, детскими ямочками на тугих розовых щечках и по-детски чистыми голубыми глазами, с прыгающей в уголках губ улыбкой, ударил его коротко и сильно в скулу. Ударил профессионально, с разворотом плеча, неожиданно, и он упал, больно ударившись затылком о выбеленную кирпичную стену.

Потом они били его втроем, просто так, потому что он бродяга, изгой без роду и племени и будет покорно сносить эти удары. Они били его еще и за ненависть, которую он должен был, обязательно должен был испытывать к ним, потому что они власть, потому что они  имеют крышу над головой, кусок хлеба и всё то, что не имеет он. Хотя бы потому, что они тоже ненавидели тех, кто имел власть над ними, тех, кто мог позволить себе роскошных девочек и роскошную жизнь предел их мечтаний, и перед которыми они чувствовали себя униженными. И поэтому они вымещали на нем свою ненависть к тем, кого не могли достать своим кулаком.

И это упоение властью над незащищенным, по их понятиям, законом, а потому не имеющим право на отпор, а еще больше его молчание – ни крика, ни стона — всё сильнее распаляли их.

А он молчал, пытаясь свернуться  калачиком и прижаться спиной к стене, стискивая зубы и закрывая голову руками. И, помня давние уроки Сережи Фенютина, спецназовца из ГРУ, в момент удара чуть оставлял в легких воздух, чтобы суметь выдохнуть и не задохнуться, когда кулак входит в солнечное сплетение. И когда видел летящую к нему обутую в сапог ногу, то чуть отклонялся, увеличивая длину удара и тем самым ослабляя его. 

Потом они, устав, сидели, расслабленно развалившись на стульях, и смотрели на скорчившегося на полу человека. Когда он пошевелился и попытался сесть, прислонившись к стене, но от резанувшей в области поясницы боли вновь упал, лейтенант протянул ему сигарету:

— На, закури.

Он не принял её, хотя отчаянно хотелось курить, и отрешенно смотрел в распахнутое окно, откуда прорывался в комнату неясный шум улицы.

— Смотри-ка, гордый какой! – с нотками сарказма в голосе и одновременно удивления и уважения сказал лейтенант. — Ты откуда такой взялся? А это у тебя что? – и он подвинул к краю стола крестик и патрон.

Задержанный со второй попытки всё же сел, откинувшись на стену, выплюнул на ладонь два зуба вместе со сгустками крови и разлепил сочащиеся сукровицей губы.

— Не тронь крестик. Мне его мама повязала, когда в Афган провожала.

Улыбка сползла с губ лейтенанта, и теперь он смотрел на него серьезно и по милицейски пытливо и недоверчиво.

— Ты, случаем, не оттуда? – и лейтенант неопределенно кивнул куда-то в сторону. Но и этот вопрос, и этот кивок объясняли лучше всяких слов, что он имел ввиду. Там, за рекой, шла война, выбрасывавшая через мост волны беженцев, которых фильтровали  смешанные пограничные наряды. Но некоторым нельзя было через мост и тогда они  пробирались либо морем ночью, на рыбачьих лодках, либо через реку, вдоль обеих берегов плотно облепленную  дачными и садовыми домиками.

— Бли-и-и-н, да он из этих, как его, ну… из птиц,- сержант напрягся и тут же радостная улыбка обнажила ровнёхонький ряд зубов. – Вспомнил! Он «дикий гусь»! Наемник! Начальник говорил, чтобы всех оттуда задерживать и в сочинский спецприемник – пусть прокуратура разбирается.

— Дурак ты, Васютин. Какой он к черту наемник. Ты взгляни на него – он ложку не удержит, не то что автомат, — лейтенант был почти уверен, что этот парень оттуда, из-за реки, но не хотел, чтобы такая уверенность  жила в его коллегах.

— Ага, не удержит, как же. Вон в пот вогнал, сука, пока его тасовали, а хоть бы пикнул. Знаю я таких: с виду дохлые, а нутро железное, — возразил беззлобно сержант и залпом опрокинул в  себя стакан воды.

— Ты что тут рассуждаешь? Умный очень? Вы чего расселись? — взъярился вдруг лейтенант.- А ну марш на дорогу.

Когда сержанты вышли, он подошел к бродяге, присел на корточки, взял его правую рук и осмотрел сначала подушечки указательного пальца, затем правое плечо и, зацепив взгляд – глаза в глаза, усмехнулся:

— Оттуда ты парень, из-за реки.

Задержанный по-прежнему отрицательно мотнул головой, но как-то равнодушно, даже скорее безысходно, и тут впервые застонал от нестерпимой боли, зажмурив глаза. Но лейтенант уже всё понял, и ему вдруг захотелось сделать что-то хорошее для этого незнакомого человека. Он порвал  составленный протокол и выбросил обрывки бумаги в корзину. 

— Ты вот что, ты, того, ты лучше иди отсюда.

Лейтенант вывел его на белесый от пыли асфальт, долго курил, делая короткие, отрывистые затяжки и выбирая подходящую машину. На душе его было светло, словно кто-то, очищая её, содрал с неё коросту. Тормознув попутку, он попросил огромного, как Арарат, армянина:

— Подбрось парня до города. И покажи, как ему до вокзала лучше добраться.

— О чем речь, дарагой, канэчно паможэм.

Через час он добрался до адлеровского вокзала, зашел в камеру хранения, отсоединил пулю и извлек из гильзы скрученный крохотный рулончик. Подойдя к ячейке, набрал с листка шифр и открыл дверцу. Впрочем, он и так помнил этот набор цифр – день рождения сынишки.

Взяв лежавшую там дорожную сумку, он прошел в туалет и переоделся в кабинке. Паспорт и удостоверение положил в нагрудный карман, а деньги — в боковой. Снятые изношенные вещи затолкал в мусорный бак, и сразу же почувствовал облегчение, словно снял, содрал с себя старую кожу.

В привокзальном буфете дородная буфетчица, убрав пышную грудь с прилавка,  плеснула двести грамм водки в два бумажных стаканчика из-под мороженного, тут же обсчитав на полтинник и при этом с брезгливым превосходством честно глядя в глаза.
Он вышел на перрон, прошел к сидевшему в сапожной будке высохшему курду с огромными, как черные маслины, и очень добрыми глазами на темно-коричневом лице и попросил пассатижи. 
 
Залпом опрокинув в себя стакан водки, он сунул в рот пассатижи и, зажмурившись, вытащил осколок зуба, после чего прополоскал водкой и выплюнул под куст олеандра сгусток крови.

Старый курд ошалело смотрел на этого странного русского, а потом, наскоро собрав  щетки, бархотки и баночки с обувным кремом, закрыл свою фанерную будку и засеменил прочь, поминутно оглядываясь.

В поезде, забравшись на верхнюю полку и отвернувшись к стенке, он кусал распухшие губы, глуша рвущиеся наружу слезы обиды от боли и унижения.

Удивительно, но за последние шесть-семь часов он плакал второй раз. И ему стало стыдно своей слабости – такого с ним не случалось с того самого дня, когда отец, его суровый и нежный отец, презрительно бросил ему, десятилетнему мальчишке: «маменькин сынок». И в детстве, и в юности, и уже во взрослой жизни ему не раз становилось нестерпимо больно, ни никогда больше он не ощущал вкуса слез.

Переборов себя, он постепенно успокоился  и впервые за последние недели  уснул спокойным безмятежным сном.

Поезд уносил его навсегда даже не из войны, которая шла за рекой, а из той, совсем другой жизни, которую он прожил, совестливо прожил,  и о которой он не жалел, но всё же не хотел больше возвращаться в неё.

1993-2007

Реклама