Сергей Бережной. Абхазские баллады(4)

Волна разбегалась, остервенело набрасывалась на берег, словно злой дворовый пес на непрошеного гостя, и откатывалась, оставляя  дышащий песок.

Она  взяла осколок ракушки и написала свое имя. Затем поставила знак плюс и написала его имя. Лукаво взглянув из-за плеча, улыбнулась и нарисовала две параллельные черточки — знак равенства. Равенства чему?

Она сидела на корточках, устремив задумчивый взгляд туда, за горизонт, где еще не набравшее красок небо сливалось с уже потерявшим цвет морем, создавая иллюзию огромной чаши.

Тоненькая маечка натянулась на узкой спине, и волна неиспытанной раньше нежности к ней захватила его, подняла над этим пустынным пляжем, и он с трудом удержался, чтобы не броситься к ней, не обнять ее, не прижать к себе. Чтобы не зарыться в ее пахнущих утром, солью и йодом  волосах.

Она повернулась к нему, взглянула как-то по-птичьи боком, словно оценивая, и, улыбнувшись, вывела: «Влюбленность». Плавно отведя в сторону руку, посмотрела на написанное, потом на него и вдруг поставила знак вопроса.

«Почему не любовь»? – обида засосала под ложечкой и он с каким-то даже недоумением взглянул на неё. А она, запрокинув голову, щурилась на солнце и лицо светилось счастьем. Он вздохнул и устало опустился на песок: прожив половину жизни, он так и не научился понимать женщин.

Пенный вал разбежался, закручивая на гребне белые буруны, ударил  выступающие из воды осклизлые бока гранитных валунов,  и уж было собрался броситься на берег, как вдруг море как бы натужно вздохнуло. Волна замедлила бег, плавно подкатилась к босым ступням, виноватым псом лизнула мягко и шершаво и, остановившись в дюйме от написанного, виновато откатилась назад.

Море, отягощенное мудростью веков, все поняло и записало в памяти своего космоса тайну двоих, унося в себе информацию.

Так молекула воды, информационный чип, затаит в себе увиденное и услышанное и унесет далеко — далеко за сотни и тысячи миль. Чтобы потом, спустя годы или тысячелетия поведать, что вот здесь, НА ЭТОМ БЕРЕГУ, родилась надежда или угасла.

Но море так и не узнало, что трое суток спустя, на окраине селения у средневековой сторожевой башни, окруженные обкуренными анашой гвардейцами, эти двое будут отстреливаться точными экономными выстрелами.

И он, боясь просчитаться и не оставить два последних патрона – для неё и для себя, потому что видел, что делают гвардейцы с попавшими к ним женщинами, будет вслух вести отсчет: « …двадцать восемь…. двадцать три…шестнадцать…».  Он тщательно выцеливал пластающиеся за валунами фигурки, плавно нажимал на спуск и слышал крик, иногда короткий, как его выстрел, а иногда протяжный и длинный, переходящий в затихающий стон.

И чем меньше оставалось патронов, тем  дольше становились паузы между выстрелами. Но когда он произнес роковые «…три…» и с неимоверным усилием перевел взгляд на неё, то увидел её, сжавшуюся в комочек, с ужасом в распахнутых глазах ждущую развязки и умоляющую: «Не отдавай меня им…».

Он не выстрелил в неё. Он просто вытолкнул её над полуразрушенной стеной под рой автоматных пуль.

Приняв на руки падающее тело, он аккуратно положил её у стены, подмащивая под голову снятую с себя разгрузку, и поцеловал остывающие губы. Он сделал так, как она просила. Он не отдал её на поругание.

А потом, хладнокровно выпустив два последних патрона в цель – он видел, как грузно завалился, раскинув руки, один и волчком закружился второй, заходясь в крике и зажимая живот руками, тоже встал над древними серыми камнями. Пули разорвали выгоревшую тельняшку наискосок от плеча вниз, и он сполз по стене, оставляя на ней длинные кровавые полосы. И в последнем порыве, почти в агонии, он навалится на неё, закрывая её своим телом.

Когда в развалины ступили гвардейцы, они долго и молча смотрели на этих двоих, и командир не позволил тронуть их тела.

Вечером гвардейцы праздновали в предгорном мегрельском селе одновременно победу над этими двумя и тризну по своим погибшим. Их командир, высокий и по кавказски мужественно красивый, был необычно суров и трезв, и его не брали ни вино, ни чача. А потом он встал, обвел взглядом агатовых глаз сидевших вокруг наскоро сколоченного из досок стола  и поднял  кружку, простую эмалированную кружку с оббитыми краями:

— За великую силу любви!

И стих шум, и встали мужчины и молча выпили. За тех, что остались в развалинах древней башни.
А их командир думал о том, что никакие идеи не стоили того, чтобы эти двое, чужие и незнакомые ему, навсегда остались в развалинах старой башни.

Реклама